В начале 1930 года, за несколько месяцев до своего самоубийства, Владимир Маяковский во вступлении к поэме «Во весь голос» пытался представить себе, как будут воспринимать его творчество «товарищи потомки», живущие в коммунистическом будущем. Из нашего сегодняшнего дня легко отнестись к этому с иронией, однако в другом стихотворении поэт предупреждал: «Будущее не придёт само, если не примем мер». Сегодня для того, чтобы всерьёз говорить о вообще хоть каком-либо, даже без эпитетов, будущем, требуется немалая смелость мысли: всё настолько непредсказуемо, что даже на несколько месяцев обычному человеку сложно что-то планировать, и в то же время до ужаса предсказуемо в том смысле, что никакого выбора перед этим обычным человеком как будто и не стоит, кроме более или менее успешного приспособления к реальности, которая формируется не им и не в его интересах, ведь, как известно, «от нас ничего не зависит».

Но речь в данном случае не о будущем, а об отношении к наследию прошлого. Не только к творчеству конкретного поэта, а ко всей многовековой интернациональной традиции, частью которой оно является, – о социальном, культурном, интеллектуальном, политическом, этическом опыте множества людей разных времён и стран, стремившихся менять реальность, а не приспосабливаться к ней. Итогом ХХ века в массовом сознании стало поражение социалистической идеи, которое как будто обнулило весь этот опыт. «Все сто томов моих партийных книжек» считалось нужным как можно скорее выбросить на помойку в прямом и в переносном смысле. Цинизм и презрение к наивным предкам с их наивными мечтами стали хорошим тоном. «Просто отстаньте от меня, дайте мне спокойно жить в моём маленьком мирке, а до большого мира мне и дела нет». На самом деле, такая позиция намного более наивна, чем самые наивные иллюзии предков. Большой мир, хочешь ты этого или не хочешь, с каждым днём всё настойчивее стучится в каждую хату, даже в ту, которая с краю. Волей-неволей возникают вопросы, почему этот большой мир ведёт себя с нами столь грубо и неприветливо.

А ведь те самые наивные предки, кажется, тоже такими вопросами задавались и пытались на них ответить как теоретически, так и практически. Что-то у них получалось, что-то не получалось, но в любом случае, мы обречены возвращаться к тем вопросам, которые они ставили когда-то. Конечно, человечество не стоит на месте, но некоторые фундаментальные вопросы остаются актуальными по сей день, вроде тех, что Маяковский задавал в стихотворении «К ответу!». Показательно, что творчество подобных авторов привлекает к себе искреннее и сочувственное внимание молодёжи, а полные залы на спектаклях по их произведениям доказывают, что эта культурная традиция, несмотря ни на что, вполне востребована, и те, кто призывал снести её на помойку как безнадёжно устаревшую, несколько поторопились.

Востребованность наследия подтверждают и факты паразитирования на нём. Кто-то превращает это наследие в склад музейного хлама, которым трясут при любом удобном и неудобном случае (без всякой особой рефлексии над его содержанием), кто-то выцепляет из него лишь то, что можно использовать в сиюминутных узкокорыстных интересах. Маяковский становится названием баров и ресторанов, его фирменная «лесенка» и стиль «Окон РОСТА» вдохновляют рекламщиков (конечно, В.В. тоже делал рекламу, но с совсем иными целями), а хвалебные статьи о его творчестве украшают сайт партии, которой рулят столь ненавистные поэту «мещане» и «главначпупсы», прикрывающиеся вывеской «коммунистическая». Глубокое, сложное, противоречивое и по-настоящему революционное (не только в политическом смысле, но и в эстетическом, и в человеческом) становится плоским, примитивным, одномерным и безопасным, превращается в нишевый потребительский товар. Вроде того «стёршегося пятака» в коллекции нумизмата, о котором Маяковский писал в том же вступлении к поэме «Во весь голос».

Здесь общемировой феномен «коммерциализации бунта» накладывается на типичный для современной России феномен «приватизации советского». «Советское» сегодня – это бренд, на символическую причастность к которому претендуют не только те, кто называет себя коммунистами, но и самые разные политические и общественные структуры, включая правящую партию, да и вообще кто только не претендует, вплоть до торговцев мороженым. Маяковский в этом контексте становится в один ряд с пионерским галстуком и газированной водой из автомата: китч, ретро, винтаж, прикольный символ прошлого.

Но настоящий, всамделишный Маяковский – это не только и не столько про прошлое, сколько про настоящее и будущее. Про то, что волнует, гнетёт, давит, переполняет человека сейчас, что способно тревожить разум и сердце сегодня и завтра. Своей неистовой устремлённостью в будущее он возвращает нам ощущение присутствия в Истории. Конечно, есть в нём и то, что принадлежит прошлому. Но и эта часть его творчества – не музейный артефакт, который можно поставить на полочку как иллюстрацию давно ушедшей эпохи и на этом успокоиться, а средство проблематизировать это прошлое, поставить перед собой вопросы: а почему люди того времени говорили, писали, думали, действовали именно так, а не иначе? Что ими двигало? В чём они были правы и в чём ошибались? Что из их опыта стоило бы взять на вооружение, а на какие грабли точно не стоит наступать?

Маяковский своим примером показывает неоднозначность самого понятия «советское». Безусловно, он советский поэт в смысле принадлежности к конкретной стране и конкретной эпохе, но в то же время из всех советских поэтов он наиболее всемирный в смысле своего интернационального влияния. Поэтому его советскость означает всемирность (собственно, термин «советский» в названии СССР – это и есть знак потенциальной всемирности, расчёта на будущую Земшарную республику Советов). Он советский и по своей идеологии, но в то же время его творчество – это советская критика советского, критика современного ему советского настоящего с точки зрения чаемого им советского будущего. Поэтому его советскость означает революционность, неготовность «примириться с действительностью», – в том числе и с советской действительностью, с теми её моментами, которые, как он считал, представляли собой пережитки прошлого, пусть и под советской вывеской.

Революционная культурная традиция была одним из источников советской культуры, но вторая, целенаправленно создаваемая сверху, как бы поглотила и ассимилировала первую, приспособив её под свои нужды, во многом формализовав и выхолостив её содержание, превратив живые идеи и чувства в мёртвую букву, в штамп о благонадёжности. Маяковский, внесённый после своей смерти в государственные святцы, стал (по известному выражению Ленина) «безвредной иконой», но яростный иконоборец и враг «всяческой мертвечины» выламывался из отведённых ему рамок. Сама его эстетика, как и пророчества о коммуне как о «месте, где исчезнут чиновники», смотрелась вызовом официальному приглаженному и причёсанному «социалистическому реализму», одним из творцов которого он был объявлен задним числом. И уж тем более невозможно упаковать взрывное содержание его творчества в рамки современного мейнстримного понимания категории «советское» как бренда, лишённого всякого революционного содержания, сугубо консервативного по своему посылу.

Роясь «в курганах книг», мы отделяем мёртвое от живого. И, хотя наше настоящее совсем не похоже на то будущее, которое представлял себе Маяковский, он действительно говорит с нами «через головы поэтов и правительств», как живой с живыми. А выкованные им «железки строк» сами собой вырываются из рук разного рода мародёров, превращаясь из музейного экспоната в «старое, но грозное оружие».