Автор публикуемого текста – Александр Александрович Богданов (настоящая фамилия Малиновский, 1873-1928), революционер, учёный, писатель, автор концепции пролетарской культуры и деятель Пролеткульта. Будучи одним из основателей большевизма, Богданов впоследствии из-за разногласий с Лениным вышел из партии и к Октябрьской революции отнёсся весьма настороженно, хотя и признавал её по-своему великой и закономерной. Несмотря на его стойкую репутацию еретика, в 1924 году в СССР был издан сборник его работ за 20 лет, в составе которого, в том числе, была опубликована написанная им в том же году статья «Законы новой совести».  

Нет, это не социалистический вариант Десяти заповедей, хотя законов тут тоже десять. Но сходство только кажущееся: богдановские «законы» – это не догматы и не аксиомы, которые нужно принимать на веру (в отличие от Морального кодекса строителя коммунизма, представлявшего собой, по словам его авторов, «сознательный акт включения в коммунистическую идеологию религиозных элементов»). Каждый из «законов» не только провозглашается, но и обосновывается, исходя из критерия функциональности для пролетариата, то есть для всего трудящегося человечества: что полезно для развития сообщества социально равных друг другу работников, то и должно стать нормой. Здесь нет никаких ссылок на волю бога или коммунистической партии – только вполне рациональные, верифицируемые аргументы. 

Богданов стремится сформулировать наиболее общие, наиболее универсальные принципы. При этом его статья читается не как абстрактные рассуждения вне времени и пространства, а как вполне злободневная для своего времени публицистика. Он обращает внимание на те опасности, которые, с его точки зрения, угрожают мировому и, в частности, российскому рабочему и социалистическому движению: привычка к стадности, к авторитарно-религиозному типу мышления, к поклонению шаблонам и авторитетам, узкое понимание своих целей, забвение и подмена их мотивами сиюминутной групповой или личной выгоды и мести. 

История ХХ века на множестве примеров подтвердила правоту этих предостережений Богданова. Актуальность его статьи сохраняется и даже усиливается в наши дни, когда мир стал намного более единым и взаимосвязанным, а трудящееся человечество – намного более разобщённым. Кричащий, буквально кровоточащий разрыв между невиданным техническим прогрессом общества и отсталой формой организации его совместной жизни сегодня ещё более очевиден, чем сто лет назад. На этом фоне текст Богданова задаёт горизонт понимания и чувствования мира, до которого человечеству в целом всё ещё очень далеко, но который при этом становится критически важным для выживания вида Homo Sapiens.  

* * *

Новая культура неизбежно вырабатывает свои руководящие нормы поведения людей. Высшая культура означает высшие нормы. Они исходят из развития высшего коллектива, того, который в нашу эпоху завершает дни своего детства в виде социального класса – пролетариата, и который, достигнув зрелости, объединит и сольёт в себе все человечество. Это, конечно, не «заповеди» в старом смысле слова, а нормы целесообразности для коллектива; они выражают условия наибольшей его жизнеспособности, его тенденции к наибольшей организованности, его собственные организационные законы.

Душу исторических коллективов представляют их основные формы сотрудничества. Высший коллектив характеризуется товарищеской связью. Но к этому коллективу, к этой форме связи человечество шло через низшие формы: через стадность зародышевых первобытных общин, через авторитарность ограниченных организованных обществ и через индивидуализм буржуазного мира. Эти ступени запечатлелись в культурных формах прошлого, которые не только сохраняются еще и теперь, но в общем и целом до сих пор господствуют.

Заповеди новой совести являются и отрицанием норм этих низших ступеней, и утверждением высшей формы культуры. Этим определяется логическая цепь их формулировки, отражающая борьбу и смену культур.

Еще одно отличает новые нормы от прежних – то, что они обращены не только к человеческим единицам, личностям, но и ко всем и всяким частичным организациям высшего коллектива – рабочего класса в его историческом развитии. Тут нет непогрешимости: ошибаться, нарушать эти нормы может не только каждый отдельный член коллектива, но и самые широкие из его организаций, даже весь пролетариат на том или ином из этапов его боевого и творческого пути. Пролетариат данного момента – это только часть великого коллектива, развёртывающегося во времени, только звено в цепи сотрудничества его поколений. И наше нынешнее понимание жизненных его законов тоже, конечно, не окончательное. Но всё же оно – истина времени, если его основа действительно охватывает опыт прошлого и настоящего в труде и в мышлении.

I. Не должно быть стадности

Первобытная стадность была безличным, стереотипным единством людей в их маленьком коллективе. Стадным является и теперь человек, который безлично и пассивно сливается со своим ограниченным, частичным коллективом, подчиняясь его настроениям и мыслям, не стремясь критически и творчески отнестись к ним, поднять их выше, внести в них новое и лучшее.

Стадными и теперь очень часто бывают люди в толпе; самый резкий пример – паника. Стадность в мышлении не так бросается в глаза, как стадность чувства или порыва, – но в жизни имеет еще больше значения. Это – мещанская, и не только мещанская, боязнь «быть не как все» в своем кругу, нарушать его привычки, приличия, моды.

К стадности относится всякое стихийно-пассивное подчинение социальной среде. Так, на войне человек находится в грубом и жестоком окружении, сам вынужден совершать грубые и жестокие дела. Но мерою его стадности может служить то, насколько он при этом сам становится грубым и жестоким, то есть насколько начинает выходить в подобных проявлениях из пределов вынужденного, из рамок внешней необходимости.

Стадность толпы, группы, организации порождает борьбу против того, что пытается быть не стадным. Нередко толпа в паническом настроении бешено набрасывается на того, кто ему не поддается и пробует внести сознательность в её действия, или вообще не идет по её линии. Случалось также наблюдать у отсталых рабочих, что при забастовке на одной фабрике бастующие не позволяли никому из своих поступать на другие, работающие фабрики, потому что для стадного сознания это ощущается, как убыль общей силы.

В отрицании стадности коллективизм сходится с индивидуализмом; но мотивы здесь резко различны. Индивидуалист отстаивает против стадности только себя и своё; коллективист же стремится к возвышению и совершенствованию своего коллектива и отстаивает своё не как своё, но как лучшее, и не для того, чтобы обособиться от коллектива, но чтобы дать ему это лучшее, и на такой основе удержать и развить свое единство с коллективом. Безличное существо – не истинный член коллектива, член его только тот, кто дает ему нечто своё, большое или малое, но лично и свободно осознанное, и потому неизбежно иное, чем то, что дают другие. Стадная единица ничего не прибавляет к коллективу, кроме своей механической силы, и при этом увеличивает его инерцию. А это может быть полезно, пока движение целого идет по установившейся, прямой линии, – но неизбежно вредно в наиболее важные моменты движения, на его исторических поворотах.

Стадность – это стихийный зародыш коллективизма, она несовместима с его высшею, осознанною формою.

II. Не должно быть рабства

Рабство, авторитарность заключается в слепом подчинении высшей индивидуальности или в требовании такого подчинения. Вопрос об этом рабстве, не внешнем, а внутреннем, есть вопрос об отношении рядовых членов коллектива к вождям и вождей к ним.

Необходимость единства, решительности и быстроты в коллективном действии, в боях социальной борьбы, ведёт к тому, что массы часто должны по доверию следовать за своими вождями, не имея времени контролировать, даже ясно осознать их директивы. Но в каждом данном случае это должно быть только доверием к испытанной компетентности, не превращаясь в преклонение перед авторитетом; оно требует последующего осознания и проверки; только тогда оно может сохранить характер товарищеского отношения, свободного от рабско-авторитарных элементов.

Из этого ясно, что подчинение по доверию допустимо вообще только в сфере действия, но не в области мысли. В выработке идей и в их усвоении время всегда есть. И тот, кто здесь слепо идет за высшей индивидуальностью, тот по существу не отличается от религиозных последователей любого из пророков прошлого.

Раб тот, кто отдает человеку или частице коллектива то, что принадлежит всему великому коллективу – свою волю и разум. Борцом за рабство является человек или организация, которые требуют, или хотя бы допускают, такое отношение к себе. Товарищество тогда превращается в пустое слово.

В борьбе против авторитарности коллективист сходится с индивидуалистом. Но глубоко различны мотивы, различен весь смысл и результаты этой борьбы. Индивидуалист идет против порабощения личности, отстаивая себя и своё, и признавая за другими право такого же отстаивания; но он проникнут духом конкуренции, войны всех против всех; его цель – личная победа, а её достижение само ведет к порабощению других, – тогда он сам легко превращается во власть и в авторитет для побежденных. Так исторически превращалась буржуазия из борца за свободу в капиталистического поработителя. Такой путь и исход совершенно невозможны для того, кто против авторитета и рабства отстаивает не себя и своё, а свободу и творчество великого коллектива.

Сила авторитарности в том, что она организует; в этом она даже выше индивидуализма. Но её организованность в основе своей еще стара; а возможность развития вся сосредоточивается в высшей личности или господствующей группе. База развития узка и не способна к расширению; а развитие жизни рано или поздно требует его, и тогда рамки рабства – авторитарности должны быть разорваны, или становятся мертвящими оковами для жизни.

Новая культура означает неограниченное расширение базы развития, воплощенной в неограниченно развёртывающемся коллективе.

III. Не должно быть субъективизма, ни личного, ни группового

Субъективизм личный – это индивидуализм; групповой – это кружковщина, цеховая узость, профессионализм, патриотизм, национализм, – всякое замещение великого коллектива, как центра интересов и мысли, какой-нибудь его исторически данною частицею. Все формы субъективизма ведут его к разрозненности и борьбе, самые широкие, такие, как национализм – к наиболее жестокой и разрушительной. Здесь и узость развития, и растрата сил коллектива в анархических столкновениях.

Для рабочего класса вопрос о преодолении всех форм такого субъективизма в своей среде есть вопрос о превращении в действительный коллектив. Индивидуализм его разрознивает, а часто и отнимает ценные силы, когда одаренные и энергичные пролетарии, одерживая личные победы в жизни, подчиняются своей карьере и отрываются от своего класса. Групповая узость вводила и продолжает вводить обширные отряды пролетариата в ошибки при выборе линий исторического пути, в долгие блуждания с бесплодной растратой сил. Профессиональная ограниченность породила тред-юнионизм с его мелкими идеалами и духом компромисса; она же не раз в тяжёлые эпохи революционной борьбы побуждала целые группы и сильные организации пролетариата ради своих временных интересов изменять целому, жертвовать его единством и его великими задачами. В наше время квалифицированные верхи западного пролетариата, более счастливые, имевшие доступ ко многим благам буржуазной культуры, оторвались от обездоленных низов и, подчиняясь буржуазному способу понимания своих интересов, принизили знамя своей борьбы. От этого сила пролетариата разбилась надвое, и часто расхождением двух частей сводится к ничтожеству.

Со всем этим должна бороться новая культура, и всё это она будет преодолевать по мере того, как жизнь будет направлять рабочий класс по ее пути.

IV. Не должно быть готтентотства

Готтентотство – условное осознание, повод для которого подала характеристика добра и зла, высказанная, будто бы, одним готтентотом: «добро, когда я краду, зло, когда у меня крадут». Такое применение противоположных критериев для себя и для других бесконечно распространено в нашу эпоху. Всего ярче оно выступает в оценках событий войны и всякой обостренной борьбы: на каждом шагу одинаковые действия со стороны противника клеймятся позором, со стороны своих рассматриваются, как вполне естественные или восхваляются; так было с истреблением пленных и другими военными жестокостями; Версальский же мир – грандиознейший памятник цивилизованного готтентотства.

Острота классовой борьбы легко создаёт уклон к готтентотству и среди малосознательных элементов пролетариата, и среди тех его идеологов, которые наиболее пропитаны духом старой культуры. Готтентотство практических оценок часто дополняется готтентотством мышления, когда в критике и полемике к другой стороне предъявляются требования, которых к своей заведомо не относят, напр[имер], в том, что касается умственного консерватизма, односторонности, рабско-религиозного следования авторитетам. Существует даже наивно-теоретическое оправдание готтентотства, наиболее обычное у профессионалов политики: «мы отстаиваем наши интересы, и должны оправдывать всё, что им соответствует, отрицать и порицать всё, что им вредит; никакого беспристрастия тут быть не может, – оно было бы выгодно только для врагов, которые ведь не станут платить таким же беспристрастием». Ошибка заключается здесь в старом, буржуазном понимании «своих интересов», как некоторой непосредственной выгоды, материальной, политической, идеологической, получаемой личностью или данным ограниченным коллективом, хотя бы даже классовым, но взятым не в его развитии, а только в данный момент. Сила классового сознания – в его цельности и неуклонной последовательности, они для пролетариата имеют то же значение в борьбе и творчестве, что «дух армии» в войне, они выражают всечеловеческую тенденцию пролетариата к преодолению классов, они – высший интерес, который не должен никогда нарушаться ради частных и низших. В действиях пролетариат должен на удары отвечать ударами, в оценках, в логике он должен быть объективен, завоёвывая тем право быть представителем человечества как целого. Солдатская же логика принижает его до уровня враждебных ему групп и классов, подрывая в нем силу идеализма.

Готтентотство – производное стадности, для которой целое – только свой ограниченный коллектив, и группового субъективизма, который целого вообще не видит. Высшая культура должна всё это преодолеть.

V. Не должно быть абсолютных норм

Высшая культура – носительница объективного в руководстве практикой и мышлением. Но объективные нормы не абсолютны: они выражают жизнь развивающегося через борьбу и творчество коллектива; а развитие, борьба, творчество не могут быть закованы в абсолютные формулы. Принимая исторически-объективное – истину времени – за надысторически-абсолютное или вечную истину, многие идеологи становились на путь застоя и реакции. Высшая культура – не мёртвая, неизменная оболочка, а живая одежда растущей жизни.

VI. Не должно быть инертности

Стадность, рабство, групповая ограниченность неизбежно тяготеют к остановке движения. Движение вперёд совершается не по гладким путям, творчество не только радостно, но и болезненно, как роды. Стадности недоступно новое и высшее; рабство, авторитарность враждебны ему, потому что оно нарушает тяжело достигнутую и с трудом сохраняемую гармонию, угрожает устойчивости самого центра этой гармонии – авторитета; групповой субъективизм, опираясь на узкую базу развития, держится за её рамки и борется против их расширения.

Трудно учиться, ещё труднее переучиваться. Оттого высокая культурность очень часто становится препятствием для прогресса культуры. Устойчивое безумие английской орфографии зависит от того, что каждое взрослое, вошедшее в активную жизнь поколение уже оказывается хорошо обучено этой трудной грамоте, затратило на неё массу сил, а всякое упрощение нужно ещё усваивать, с ломкой сложившегося знания и навыка, с новой тратой энергии. Так и квалифицированные верхи нынешнего пролетариата на Западе, хорошо усвоившие немало из буржуазной культуры, с её духом конкуренции и компромисса, проявляют много стихийной инертности по отношению к революционным урокам, которые дает им история.

Ещё глубже стихийно-бытовой консерватизм отсталых слоев пролетариата, который и в более революционных его низах сказывается нередко, и может быть, еще сильнее. Оплотом этого консерватизма служит особенно семья, где так упорно держится рабство – авторитарность, произвол грубой силы.

Буржуазный мир преодолевал инертность человечества в технике, в экономике, в науках суровостью своей борьбы, беспощадностью к отсталым. Новая культура ведет на другой путь преодоления – через победу над разрозненностью, через дружное товарищеское соединение усилий во всепобеждающий поток творческого труда.

VII. Не должна нарушаться чистота целей

Революционный пролетарий, сознательный социалист смотрит в будущее; но очень большая доля его души принадлежит прошлому. Сопровождая работника на пути его великой борьбы, это прошлое постоянно предъявляет свои права, и где ему удаётся – загрязняет великие цели чуждыми им мелкими мотивами.

Здесь типичны две группы мотивов – импульсы выгоды и мести. Те и другие обычно приспособляются, как бы переодеваются в костюм идеальных целей, порождая своеобразный самообман, где низкое выдается за проявление высшего.

Активный борец выдвигается на видные позиции – допустим, в депутаты парламента. Это даёт ему обеспеченность, досуг, почёт. Это может быть очень хорошо и нужно для дела; но дух старого мира легко тут находит дорогу для переодетых мотивов выгоды. Человек убеждает себя, что именно на такой работе, и ни на какой иной, он может приносить наибольшую пользу, что именно парламент – лучшее орудие революционной борьбы и т. п. Происходит отрыв от прямой массовой борьбы, развиваются парламентские иллюзии. – Аналогичным путём шло бюрократическое вырождение секретарей английских и немецких профсоюзов, торгашеское вырождение бельгийских и иных кооперативов: мелким заволакивалось великое.

Труднее прослеживаются превращения мотивов мести. В напряжённой классовой борьбе жестокие, истребительные действия могут быть объективно необходимы. Вряд ли можно сомневаться, что нерасчётливое великодушие победившего народа по отношению к его врагам, такое, как во французских революциях 1830 и 1848 годов, только сберегало силы этих врагов и побуждало их в моменты, когда победа переходила к ним, тем более жестоко расправляться с этим народом – в июньские дни 1848 года, при подавлении Коммуны… Но надо помнить, что всякое объективно-лишнее истребление и разрушение, всякая ненужная жестокость преступны по отношению к человечеству, деморализуют коллектив и уменьшают энергию, которой он может располагать в дальнейшей борьбе и в труде. Сколько обманутых, сражавшихся за реакцию, стали потом драгоценными солдатами революции, сколько техников и учёных, сначала враждебных ей, стали потом незаменимо-полезными работниками в её строительстве! И насколько лучше овладевать дворцами для народа, чем их разорять. Член великого коллектива не должен уподобляться жалким дикарям-погромщикам, опустошающим завоёванную страну – свое достояние. Но слишком легко сладкая месть за свои пережитые страдания одевается в костюм «необходимой жестокости», – нужно большое внимание к своим целям и мотивам, даже для крупных и высокосознательных работников, чтобы избегнуть преступных ошибок этого типа.

Преобразованную форму мести представляет ренегатство. Честно переменивший убеждения, конечно, не ренегат; это имя относится к тем, кто после перемены убеждений злобствует против своих вчерашних друзей, специально и с особенной охотой берёт на себя их преследование. Современная психология выясняет, что в этом скрыта перенесённая на других месть за свои собственные ошибки. Ренегатство грязнит человека и унижает коллектив.

Не столь грязна, разумеется, но тоже вредна и неразумна подобная месть, направленная на себя самого, – та, что называется «раскаянием» или «угрызениями совести». Это бесплодная растрата психических сил, нужных для работы. Осознанная ошибка должна вести только к изменению линии действий: если её вред можно исправить, хорошо; если нет – надо возместить его полезными усилиями в других направлениях.

Коллектив живёт будущим, а не прошлым. И в живое будущее, а не в мёртвое прошлое должен быть устремлен взгляд работника.

VIII. Всеовладение – величайшая цель

В своем развитии, в борьбе и труде коллектив организует мир: в этом смысл его пути. Всем должен он владеть, всё своей силою связать в гармоническое целое. Отсюда – уважение к труду, живому и мёртвому, постоянная забота о росте его энергии, о расширении его поля. Беречь для коллектива силы и время каждого соработника, и свои также, овладевать для него продуктами прошлого труда, хранить и на пользу ему их тратить, искать для него новых путей, новых источников энергии, вперёд и вперёд нести его знамя в борьбе со стихиями – это заповедь силы коллектива и воли к его победе.

IX. Всепонимание – высший идеал новой совести

Это – самое глубокое выражение того же процесса всеовладения, его интимный момент. Оно имеет начало во взаимном понимании сотрудников, на котором основывается сплоченность и стройность коллектива, самая возможность гармонического сочетания усилий в одно целое. Понимание это было полным, но стихийным, в эпоху первичной стадности, стало неполным в периоды авторитарной и анархической связи людей, когда оно подрывается неравенством, разрозненностью, противоречиями взаимной борьбы. Оно должно стать вновь полным, но уже осознанным взаимопониманием сотрудников товарищеского коллектива, постоянно углубляющимся единением в области воли, ума и чувства. Это душа коллектива, его общее сознание. Эту связь в её развитии лишь слабо и неполно могут выразить слова об уважении к сотруднику, заботе о нём, любви…

Но понимание должно идти, и с самого начала шло, дальше и шире. Проникая в жизнь других существ, овладевая их слабой психикой, оно дало людям возможность приобрести полезных союзников, скромных, но верных друзей среди природы. Где было бы теперь человечество без той поддержки, которую оказали ему в охотничьей фазе собака, в кочевой и земледельческой лошадь, корова? По этой линии прогресс понимания теперь замедлился, – но неизбежно должен ускориться в дальнейшем развёртывании. Только истинное понимание внутренней жизни всего живого даст людям полное овладение тайнами жизненной организации, в которых ключ и к полному самопознанию человечества.

А границы между живым и неживым уже разрываются. Настанет время, когда интимное бытие того и другого раскроется для человечества. Тогда ничто в природе не будет ему чуждым, – нити коллективной воли и мысли свяжут воедино весь мир.

X. Гордость Коллектива – верховный стимул воли и мысли работника

В авторитарные времена гордость служения «Высшей Воле» вела пророков к чудесам героизма и мученичества. В опустошённом от богов индивидуалистическом мире её сменила гордость служения «Истине» и «Долгу». Под этими масками скрывались жизненные устремления коллективов.

В растущем великом коллективе всё осознаётся – срываются маски божества и отвлеченной идеи, нет больше преклонения, нет служения. Самосознание работника есть сознание себя живым звеном великого всепобеждающего целого. Это – гордость Коллектива, которою должны быть проникнуты каждый шаг, каждая мысль работника, гордость, которая должна быть его неизменной опорою и верховным контролем. Она отвратит его от всего мелкого и пошлого, от всего, что недостойно творческий миссии человека. Это – надежная магнитная стрелка, прямо направляющая работника на путь к высшему.

Источник: Богданов А.А. О пролетарской культуре. 1904-1924. М.-Л., 1924. С.333-343.